Новости

Публикации

Отрывок из беседы с Натальей Леонидовной Леоновой

Лето – особое время памяти Леонида Максимовича Леонова. Так сложилось, 31 мая мы вспоминаем дату его рождения, а 8 августа – дату его кончины. Этим двум датам и посвящается небольшой отрывок из беседы Натальей Леонидовной Леоновой - дочерью писателя, исследователем творчества Л.М.Леонова и хранителем его архива.

«... У Леонида Максимовича красной нитью проходит через все его творчество мысль о том, как человек противопоставляет себя Богу, создает «вавилонские башни». Это человеческая гордыня, которая хочет не только противопоставить себя Богу, но и покорить все и стать абсолютной вершиной творения. Недаром американский критик Симанс назвал Леонова «советским Достоевским».

«Леонид Максимович не имел высшего образования. Он создавал себя сам. У него была уникальная память. Однажды незадолго до его кончины, а умер он в 95 лет, я прихожу к нему, а он стоит посреди кабинета весь взбудораженный. У нас состоялся такой диалог. Я ему: «Папа, что произошло?» - «Я забыл латинское название этой орхидеи». – «Папа, благодари Бога, что ты забыл только это». – «Да, я понимаю, все понимаю, но я забыл!». И он меня укорял: «Если ты занимаешься растениями, как ты не можешь не знать их латинских названий?». У него был серьезный подход ко всему. Ему было уже за 90, когда он по памяти читал Горация на латыни.»

«... Он всегда много читал, но я не находила по прочитанному никаких записей. Огромный фундамент в памяти из сотен прочитанных книг. Не помню, чтобы он не ответил нам на наши детские вопросы».

«... Папа не уделял нам много внимания, он очень много работал. Но на меня очень сильно повлияло осознание причастности к его имени. И знание того, что я – Леонова, удерживало меня от многих поступков, которых не одобрил бы отец. Как бы ни было сложно, приходилось соответствовать».

«... Многое мне дало общение с папой через растительный мир. Сад занимал особое место в его жизни. Иногда он откладывал свои карандаши, которыми писал, брал лопату и шел копать. Копал и бормотал что-то, был в мире своих героев. И растения живо чувствовали его любовь к себе. Если у папы пропадал интерес к какому-либо растению, оно начинало чахнуть, несмотря на уход, и могло погибнуть от тоски».

«... Для того, чтобы писать, требуется какая-то тишина. А нас с сестрой учили музыке. Между папиным столом и нашим пианино была тонкая стена, за которой мы с сестрой в четыре руки разучивали гаммы. Как можно писать, когда за стеной дети разучивают гаммы? Никогда не было сказано ни единого слова по этому поводу. Но у папы появилась привычка включать радио, и на нем красными бумажками были помечены станции, передающие классическую музыку. И привычка работать под музыку Вивальди и Моцарта сохранилась у него до конца жизни».

«... Он все принимал близко к сердцу. Был был очень эмоциональным. Прекрасный рассказчик: дважды рассказать одинаково об одном и том же он не мог».

«... А как он сокрушался перед смертью, что не сумел отблагодарить всех , кто ему помогал в жизни. Когда он приехал в Москву к дядьке, то не застал его дома. И тогда Леонида Максимовича приютил бедный лудильщик. Приютил как своего, хотя и имел большую семью. «Что бы я делал, если бы не этот человек! – вспоминал Леонид Максимович. – Ведь он дал мне кровать, угол, накормил...». Вспоминал Фалилеева, который предложил ему пожить в его мастерской. Там папой были написаны его первые рассказы, сделаны первые иллюстрации. Там же он познакомился с Остроуховыми, Сабашниковыми. Папе везло на людей, которые привечали его душевно...»

«... Когда я писала книгу об отце, я столько всего прочувствовала. Я вдруг осознала, как ему было трудно, когда его ругали, запрещали его произведения, держали под прицелом ареста... Здесь в пустой квартире, заваленной страницами будущей книги, фотографиями мне хотелось бежать за отцом , чтобы сказать ему: «Прости, что я на тебя обижалась!». Как он пережил все это? Я не сомневаюсь, ему помогли крепкие крестьянские корни. Предки его были – не столько Леоновы, сколько Петровы – кондовые мужики! Из тех, что воевали на Куликовом поле, побеждали Гитлера. И когда я смотрю на портрет деда, я не хочу и думать, что Русь кончилась».

Ирина Кружкова